Тепли́ца те́стя — Kayınpederin Serası

Сели́м жена́т на О́ле уже́ три го́да. Ка́ждое ле́то О́лины роди́тели зову́т их на да́чу под Тверь. Ра́ньше Сели́м всегда́ находи́л причи́ну и не е́хал. Но в э́том году́ О́ля сказа́ла твёрдо: «Е́дем все вме́сте, на две неде́ли». Тесть, Никола́й Ива́нович, встре́тил их у кали́тки в ста́рой клетча́той ке́пке. — Ну что, зять, порабо́таем? — спроси́л он вме́сто приве́тствия.

Рабо́ты на да́че оказа́лось гора́здо бо́льше, чем он ду́мал. Сели́м копа́л гря́дки, носи́л во́ду из коло́дца и чини́л забо́р. Тёща, Гали́на Серге́евна, ка́ждый час корми́ла его́ пирожка́ми. А Никола́й Ива́нович це́лыми дня́ми сиде́л в тепли́це со свои́ми помидо́рами. Э́ти помидо́ры знал весь да́чный посёлок. Они́ бы́ли огро́мные, кра́сные и сла́дкие, как арбу́з. Сосе́ди мно́го лет проси́ли у него́ семена́, но он всегда́ отка́зывал. — Э́то семе́йный секре́т, — говори́л он и закрыва́л тепли́цу на замо́к.

В суббо́ту тесть торже́ственно объяви́л: «Сего́дня ба́ня!» Сели́м обра́довался, ведь он вы́рос в Ту́рции и о́чень люби́л хама́м. Но ру́сская ба́ня оказа́лась совсе́м не похо́жей на туре́цкий хама́м. В парно́й бы́ло так жа́рко, что у Сели́ма заболе́ли у́ши. Никола́й Ива́нович взял берёзовый ве́ник и сказа́л: «Ложи́сь, сейча́с бу́дет хорошо́». Сели́м поду́мал, что э́то како́й-то стра́нный ру́сский обря́д для зятьёв. По́сле ба́ни тесть побежа́л к пруду́ и пры́гнул в холо́дную во́ду. Сели́м посмотре́л на него́ и пры́гнул сле́дом, гро́мко кри́кнув: «Ма́мочки!» Ве́чером за самова́ром тесть впервы́е похлопа́л его́ по плечу́. — Молоде́ц, зять. Тепе́рь ты почти́ наш.

Че́рез не́сколько дней Никола́й Ива́нович уе́хал в го́род к врачу́. Пе́ред отъе́здом он отда́л Сели́му ключ от тепли́цы. — Полива́й ка́ждый ве́чер, но никому́ не пока́зывай, — серьёзно сказа́л он. Сели́м зашёл в тепли́цу и уви́дел на по́лке ста́рую жестяну́ю коро́бку. Внутри́ лежа́л пожелте́вший бума́жный паке́тик с семена́ми. На паке́тике кто́-то написа́л от руки́ по-туре́цки: «Bafra domatesi. Ayşe». Сели́м до́лго смотре́л на э́ти слова́ и не мог пове́рить глаза́м. Ведь его́ ба́бушка, кото́рую то́же зва́ли Айше́, всю жизнь прожила́ в Ба́фре.

Ве́чером Никола́й Ива́нович верну́лся и уви́дел паке́тик в рука́х у зя́тя. Он вздохну́л, сел на скаме́йку и рассказа́л семе́йную исто́рию. В семидеся́тых года́х его́ оте́ц был моряко́м и ча́сто заходи́л в Самсу́н. Одна́жды он заблуди́лся, и его́ приюти́ла пожила́я крестья́нка из Ба́фры. Она́ накорми́ла его́, а на проща́ние дала́ паке́тик свои́х семя́н. — С тех пор мы са́жаем то́лько их, — сказа́л тесть. — Пятьдеся́т лет! — А почему́ вы никому́ не расска́зывали? — спроси́л Сели́м. — Оте́ц проси́л: пусть э́то бу́дет на́шей семе́йной та́йной. — Он говори́л, что о настоя́щих пода́рках лу́чше молча́ть. Сели́м доста́л телефо́н и показа́л те́стю ста́рую фотогра́фию. На ней ба́бушка Айше́ стоя́ла в огоро́де среди́ таки́х же огро́мных помидо́ров. Никола́й Ива́нович снял ке́пку и до́лго молча́л. — Зна́чит, ты не почти́ наш, — наконе́ц сказа́л он. — Ты наш уже́ давно́. На сле́дующий день тесть впервы́е откры́л тепли́цу для сосе́дей.