Зима́ в Бишке́ке — Bişkek'te Kış

Зима́ в Бишке́ке начина́ется не со сне́га, а с за́паха. Одна́жды у́тром, в конце́ октября́, ты выхо́дишь из подъе́зда и чу́вствуешь, что во́здух стал густы́м и го́рьким, как пережа́ренный ко́фе. Э́то зажгли́ пе́чи в ча́стных дома́х на окра́инах, зарабо́тала ТЭЦ, и над го́родом пови́с се́рый по́лог, сквозь кото́рый со́лнце све́тит, как фона́рь в тума́не. Го́ры, кото́рые ещё вчера́ стоя́ли за после́дними многоэта́жками бе́лой стено́й, исчеза́ют, и ты на це́лых три ме́сяца забыва́ешь, что они́ там есть.

Я живу́ здесь седьму́ю зи́му и ка́ждый год обеща́ю себе́, что э́та бу́дет после́дней. Я прие́хал сюда́ по контра́кту — стро́ить торго́вый центр, кото́рый давно́ постро́или, — и почему́-то оста́лся. Мой ру́сский тогда́ состоя́л из двухсо́т слов и одно́й фра́зы, вы́ученной в самолёте: «Извини́те, я не понима́ю». Тепе́рь я говорю́ почти́ свобо́дно: торгу́юсь на О́шском база́ре, спо́рю с води́телями маршру́ток и уме́ю сказа́ть «да ла́дно» с ну́жной до́лей иро́нии. Но свобо́да в чужо́м языке́ — стра́нная вещь: ты мо́жешь сказа́ть почти́ всё, кро́ме са́мого гла́вного. Шу́тки выхо́дят пло́скими, не́жность — неуклю́жей, а гнев — смешны́м, как у ребёнка, кото́рый то́пает ного́й. По-ру́сски я всегда́ немно́го друго́й челове́к: ве́жливее, осторо́жнее и, наве́рное, скучне́е, чем на са́мом де́ле.

В декабре́ выпада́ет снег, и го́род на не́сколько дней стано́вится краси́вым и ти́хим, как на ста́рой сове́тской откры́тке. Тополя́ на бульва́ре Эркинди́к стоя́т в и́нее, дво́рники в ора́нжевых жиле́тах ме́дленно сгреба́ют снег, а ребяти́шки ката́ются с ледяны́х го́рок пря́мо у па́мятников. Пото́м снег темне́ет от са́жи, превраща́ется в ка́шу под колёсами, и зима́ сно́ва стано́вится тем, что она́ есть: до́лгим ожида́нием. В тако́е вре́мя осо́бенно я́сно понима́ешь, что ты здесь чужо́й. Не потому́, что тебя́ не принима́ют, — наоборо́т, тебя́ принима́ют так раду́шно, что стано́вится нело́вко. А потому́, что ты не по́мнишь здесь ничего́ из того́, что по́мнят все: ни де́тских мультфи́льмов, ни ле́тних лагере́й, ни пе́сен, кото́рые пою́т за столо́м, когда́ все уже́ немно́го вы́пили. Чужо́й — э́то тот, у кого́ нет о́бщего про́шлого.

Моя́ сосе́дка по ле́стничной площа́дке, Валенти́на Степа́новна, бы́вшая учи́тельница литерату́ры, счита́ет свои́м до́лгом меня́ воспи́тывать. Она́ поправля́ет мои́ ударе́ния, как когда́-то поправля́ла сочине́ния пятикла́ссников, и вздыха́ет, когда́ я говорю́ «звони́т» пра́вильно, — от неожи́данности. По суббо́там она́ стучи́т в мою́ дверь с таре́лкой пирожко́в и одни́м и тем же вопро́сом: — Ну что, южа́нин, ещё не замёрз? Сни́зу живёт кирги́зская семья́, и ста́рший сын, Эрла́н, уже́ в тре́тий раз про́сит меня́ научи́ть его́ туре́цким руга́тельствам — «для о́бщего разви́тия». Его́ мать, Гульна́ра-эже, ка́ждый раз, встреча́я меня́ в ли́фте, спра́шивает, ел ли я сего́дня, и не ве́рит отве́ту. Я ча́сто ду́маю, что одино́чество здесь невозмо́жно техни́чески: ему́ про́сто не даю́т ме́ста. И всё-таки иногда́, по́здно ве́чером, оно́ прихо́дит — ти́хое, как снег за окно́м.

Тогда́ я звоню́ ма́ме в Изми́р. Там пятна́дцать гра́дусов, цвету́т апельси́ны, сосе́ди сидя́т на балко́нах, и её го́лос звучи́т так, бу́дто доно́сится из друго́й эпо́хи. Неда́вно, расска́зывая ей о рабо́те, я запну́лся и не смог вспо́мнить, как по-туре́цки «сро́ки сда́чи объе́кта». Сло́во бы́ло где́-то ря́дом, на ко́нчике языка́, но вме́сто него́ упря́мо выска́кивало ру́сское. Ма́ма засмея́лась, а мне ста́ло не по себе́, как бу́дто я обнару́жил в зе́ркале пе́рвую седину́. Выхо́дит, оди́н язы́к незаме́тно прораста́ет в друго́й, как ко́рни де́рева сквозь асфа́льт, и ты уже́ не мо́жешь сказа́ть, где конча́ется оди́н и начина́ется друго́й. Я бою́сь э́того — и одновре́менно, стра́нным о́бразом, э́тим горжу́сь.

В феврале́ я заболе́л. Ничего́ серьёзного — обы́чный грипп, но с температу́рой под со́рок и тем осо́бым состоя́нием, когда́ потоло́к ка́жется ни́зким, а мы́сли — чужи́ми. Я никому́ не сказа́л: не хоте́лось быть обу́зой. Но на второ́й день Валенти́на Степа́новна, не услы́шав по утра́м мои́х шаго́в, позвони́ла в дверь, а че́рез час на мое́й ку́хне уже́ кипе́л бульо́н и па́хло мали́новым варе́ньем. Гульна́ра-эже принесла́ компо́т из облепи́хи и ба́нку го́рного мёда. Эрла́н притащи́л ноутбу́к и включи́л мне туре́цкий сериа́л с ру́сскими субти́трами — «что́бы ты не скуча́л по до́му». Я лежа́л, слу́шал, как за стено́й они́ вполго́лоса спо́рят, кто сего́дня но́чью бу́дет ко мне загля́дывать, и впервы́е за семь лет не чу́вствовал себя́ го́стем.

Когда́ температу́ра спа́ла, мне присни́лся сон. Бу́дто я стою́ в Изми́ре на на́бережной, ма́ма что́-то говори́т мне, а я отвеча́ю ей по-ру́сски, и она́ всё понима́ет. Я просну́лся с ощуще́нием, кото́рое до́лго не мог назва́ть. Не тоска́ и не ра́дость, а что́-то вро́де примире́ния — как бу́дто две полови́ны мое́й жи́зни наконе́ц пожа́ли друг дру́гу ру́ки.

В конце́ ма́рта ве́тер с гор разогна́л смог. Я вы́шел у́тром на балко́н и уви́дел их — бе́лые, огро́мные, бли́зкие, сло́вно их за ночь пододви́нули к го́роду. Сни́зу кто́-то кри́кнул: «Го́ры откры́лись!» — и э́то прозвуча́ло как но́вость, кото́рую ждал весь дом. Валенти́на Степа́новна вы́шла на свой балко́н в пухо́вом платке́ и, щу́рясь на со́лнце, сказа́ла: — Ну вот, перезимова́ли. Э́то «мы», спря́танное в глаго́ле, я услы́шал не сра́зу. А когда́ услы́шал, по́нял, что никака́я грамма́тика его́ мне не объясни́т: его́ мо́жно то́лько прожи́ть, зима́ за зимо́й. Я по-пре́жнему не зна́ю слов зде́шних пе́сен и не по́мню зде́шних мультфи́льмов. Но тепе́рь у меня́ есть о́бщее про́шлое с э́тим го́родом: семь зим, оди́н грипп, деся́тки пирожко́в и одно́ у́тро, когда́ откры́лись го́ры. Мо́жет быть, э́того и доста́точно, что́бы называ́ть ме́сто до́мом. И́ли хотя́ бы для того́, что́бы в октябре́, почу́вствовав в во́здухе го́рький за́пах, не броса́ться покупа́ть биле́т, а споко́йно доста́ть с антресо́лей тёплые боти́нки. — Перезимова́ли, — повтори́л я вслух, ни к кому́ не обраща́ясь, и пошёл ста́вить ча́йник.